Козлов Н.Д., г. Санкт-Петербург

В разные периоды войны в этой устойчивой установке общественного сознания были свои особенности, но в тоже время отсутствовали примитивная одномерность, схематизм и однозначность.

Накануне войны многие советские граждане знали о германских ученых, революционерах и деятелях культуры, были знакомы с произведениями немецких писателей. В то же время большинство населения не знало истинного положения в Германии и оккупированных ею странах, не имело четкого представления о фашизме. Сказывались утверждавшиеся стереотипы под влиянием которых в сознании многих соотечественников немцы, прежде всего, отождествлялись с понятиями культура, достаток и дисциплинированность. “ У меня сложилось устойчивое представление о немцах, - вспоминал участник войны Н.А. Астров. – Немец был толстый, благодушный, обычно чуть забавный, скупердяй, вечно с кружкой пива в руке, с женой, отличной хозяйкой, всегда возившейся на кухне и готовой угостить друзей. Рассказы беженцев из оккупированных областей до удивления не соответствовали этому образу, и по началу просто не верилось, что сделалось с этими людьми, перевоспитанными фашизмом”.¹

Вследствие таких представлений в первые дни и недели войны некоторые граждане считали, что немцы несут организованность, культуру и порядок, у них следует учиться организации производства и устройству быта и мирному населению не стоит бояться их. Другие соотечественники, не без влияния фашистской пропаганды, высказывали соображения о том, что войну немцы ведут против коммунистов, евреев и советского актива и подвергали сомнению официальные сообщения о зверствах немецко-фашистских захватчиков. Высказывались даже мнения о том, что они не так жестоки, как о них говорят, а в отдельных случаях встречались утверждения о том, что Гитлер несет хорошую жизнь.² Фронтовики так же отмечали, что в рассказах о наступающем противнике до момента соприкосновения с ним, не было ненависти, “ напротив какое-то восхищение силой”.³

В первый период принципиальное значение для массового сознания имело то, что нападение совершила Германия и борьба велась на нашей территории. Война воспринималась как необходимый акт самообороны, борьба против злой и неправедной силы. Эти обстоятельства, а также предшествующие идеологические установки и уровень знаний и представлений первоначально определяли отношение к врагу.

В дальнейшем все большую роль стало играть осознание невиданной жестокости захватчиков, горький личный опыт и суровая действительность, нараставший поток официальной и неофициальной информации о зверствах оккупантов, возросшее качество и действенность советской пропаганды и , несмотря на недостатки и издержки, усилившееся доверие населения к ней. Под их влиянием определяющей чертой народного сознания стала нараставшая ненависть к врагу.

Более устойчивыми оказались надежды на пролетарскую солидарность немецкого рабочего класса. Как отмечалось на межобластном совещании, состоявшемся в ноябре 1942 года в Новосибирске, многие в начале войны надеялись на сознательность немецких рабочих. Столкнувшись же с тем, что “эти братья насилуют наших девушек, убивают стариков и детей”, они были поражены. Несмотря на горький опыт и новую официальную установку – “кто против нас, тот наш враг и его надо уничтожать”,⁴ процесс преодоления старых представлений был вовсе не быстрым. На протяжении 1941-1944 годов в разных регионах страны, представители разных половозрастных, профессиональных и национальных групп населения неизменно интересовались судьбой Э.Тельмана и компартии Германии. Часто спрашивали , чем объяснить , что рабочий класс Германии не выступает против войны с СССР , не восстает против Гитлера.⁵

Через жертвы и страдания, по мере накопления горького опыта и осознания иллюзорности старых представлений классовые подходы все больше отходили на задний план как в политических заявлениях и официальной идеологии, так и на уровне обыденного сознания. “Трудно представить, чтобы так низко пали люди, подобные фашистам, которые зверски обращаются с населением…” - это мнение о противнике становится доминирующим среди населения Архангельской, Воронежской, Вологодской областей, Урала, Башкирии и других регионов страны осенью 1941 года.⁶ По свидетельству современников слово “фашист” являлось “самым ужасным оскорблением”.⁷ Дети порой представляли “фашистов зверями с черно-коричневыми мордами”, ⁸а некоторые взрослые считали, что “это не люди и даже не звери, так как любые звери, самые кровожадные, если бы они могли понять, что их приравнивают к немцам, оскорбились бы до предела”.⁹

В формировании ненависти и презрения к врагу слились воедино и наложились друг на друга множество потоков: официальные установки и пропаганда, свидетельства преступлений оккупантов и личный горький опыт граждан, потери и горе людей, противоположность духовных ценностей соотечественников и захватчиков. Под влиянием неисчислимых страданий и горя, официальной и неофициальной пропаганды происходило все большее отождествление фашистского и немецкого в сознании советского народа. В показе аморализма поработителей и той смертельной угрозы, которую они представляли, нередко прибегали к излишнему натурализму, отдельным перехлестам и перегибам, а порой и к политически и нравственно неоправданным акцентам. Средства массовой информации подчеркивали, что фашизм притягивает к себе “отбросы человечества, людей с неопрятной биографией, садистов, духовных уродов, предателей”, “нездоровых физически и морально юных потомков сифилитиков и алкоголиков”.¹⁰

Всесоюзный радиокомитет в марте 1944 года проанализировал тематику и содержание радиопередач Алтайского краевого радиокомитета и подверг его резкой критике за увлечение страшными картинами в детских передачах, которые были переполнены “ натуралистическими подробностями порок и зверств, учиняемых над людьми”. Подобные же замечания в конце 1943-начале 1944 годов были высказаны в адрес Крымского, Омского, Приморского, Курского, Тамбовского и ряда других областных и краевых радиокомитетов.¹¹

К моменту окончания освобождения территории нашей страны ненависть к Германии и немцам достигла апогея. Однако определяющим было не это, а отсутствие рассчитанной национальной жестокости, присущей поведению захватчиков. Ненависть соотечественников была ответом за его муки и страдания, результатом внешних и внутренних психологических изменений, происходивших в годы войны. Она не являлась следствием его мировоззренческих и нравственных ценностных ориентаций и не противоречила гуманистической сущности его борьбы. Это была священная ненависть к убийцам, насильникам и грабителям, которая являлась вынужденной. Она не ожесточала, а мобилизовала, придавала решимость, укрепляла дух и вдохновляла на борьбу. Вынужденный, порожденный обстоятельствами ее характер и направленность на протяжении всей войны и отдельных ее этапов осознавалась не только на официальном уровне, но и индивидуальным и массовым сознанием. “ Все теории нацистов о принадлежности к высшей расе и порабощения народов для русских были оскорбительны, - утверждал в 1942 году американский журнал .- Изначально их менталитет и их учение противоречат теории расового превосходства. Против этой теории они будут продолжать бороться с рвением. Их ничто не остановит и не пугают никакие трудности”.¹² “ Мы, - писал в июне 1944 года Вс.Вишневский, - в 1941-1942 годах дали народу чудовищный заряд ненависти к врагу.. И у нас уже есть предощущение гуманистическое… Конец войны, мир будет ознаменован не истреблением, не призывом “Убей его!”, а мудрым практицизмом и гуманностью”.¹³

Накал антинемецких настроений, когда армия вступала на вражескую территорию, мог иметь непредсказуемые последствия. В связи с этим официальная установка на то, что нельзя отождествлять немецкий народ с гитлеровским руководством и фашизмом, неоднократно подтверждалась на заключительном этапе войны. Этот поворот в идеологической работе помог в определенной мере исправить положение.

Ненависть советского народа, порожденная горечью потерь и преступлениями гитлеровцев оправдывалась общечеловеческими нормами морали и права. Она была одним из доминирующих начал сознания, но не являлась одномерной. Это свидетельствовало об осознанности образа врага, понимании ответственности, не позволяло затмить сознание слепой жаждой мести. Такое восприятие было как результатом усилий руководства страны, так и таких черт характера народа, как отходчивость, незлобивость, стремление жить по правде и справедливости и других, истоки которых коренились в его исторических, национальных и религиозных традициях.