Будаева С.С., Бурятия

Заготовки занимали особую сферу в жизни военной деревни. Им была подчинена ее производственная деятельность, на них замыкались интересы государства и фронта, они определяли меру личного и общественного в жизни колхозника.

Общеизвестно, что в годы войны на довольствии находилось более 11 млн. воинов Красной Армии, на государственном продовольственном обеспечении – до 80,6 млн. гражданского населения. Удовлетворения этих потребностей стало главной заботой тружеников села.

Пришлось срочно перестраивать заготовительный фронт. Причем не столько саму заготовительную политику, сколько методы ее осуществления. Тем более, что начало войны, в сущности, совпало с уборкой урожая.

Основу исчисления заготовок составлял все тот же принцип обязательных поставок продукции с каждого гектара закрепленной постановлением ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 7 апреля 1940 г. ¹ Но в зависимости от обстановки на фронте, в самом сельском хозяйстве страны изменились нормы, структура обязательных поставок, размеры и формы государственных расчетов.

Предельно повышались дисциплина, ответственность руководящих и заготовительных колхозов и крестьян. Чрезвычайные условия нередко диктовали, а то и просто служили поводом (бывало и так) применения жестких мер, мало, чем отличавшихся от методов продразверстки периода “военного коммунизма”.

По той конкретной исторической логике в этом не было ничего неожиданного. Унитарное государство, да в о государственных колхозах, не говоря об МТС и совхозах, стало почти единоличным обладателем и распорядителем колхозной продукции. По формальной логике и историческим параллелям, крестьянство, казалось бы, не должно было принять такую реальность. Но вся суть столь диалектической ситуации состояла как раз именно в обратном. Колхозное крестьянство не только восприняло, но и поддержало эту новую разновидность “продразверстки”, тем более, когда ею не злоупотребляли.

Однако наличие “продразверстки” и даже некоторых “военно-коммунистических” методов ее реализации вовсе не означало, что основу межклассовых и государственно-классовых отношений войны военно-политический союз. В этом как раз и заключается принципиальная разница в государственно-крестьянских взаимоотношений в первой и второй войнах. Гражданская потому и называлась такой, что она велась внутри государства между гражданами бывшей и новой России за альтернативность будущего. А Великая Отечественная, в том виде как она сложилась, имела лишь один для всех приемлемый исход – победу.

Если в гражданскую Советская власть и рабочий класс защищали крестьянство от опасности возвращения помещиков, а трудовой крестьянин вынужден был мириться с продразверсткой, то в Великую Отечественную не столько Советская власть (и даже не рабочий класс) защищали жизнь и будущее нашей деревни, столько наоборот. Напомним еще раз, что до 70% личного состава нашей армии в 1941-1945 гг. представляли сельские жители.

Отсюда и тот феноменальный социальный монолит, о котором разбились надежды гитлеровцев. В этом коренилась готовность колхозников к самопожертвованию в борьбе за победу.

Конечно, крайние меры (изъятие семян, невыдача на трудодни и п. т.) не прибавляли энтузиазма крестьянству. Но не порождали и столь решительных мер протеста, как это имело место в гражданскую войну. Да и не могло породить, ибо большинство колхозников хорошо понимали свою роль бойцов трудового фронта, прикрывавших собой бойцов – односельчан на передовой. В этом-то и следует видеть принципиальную разницу между тем, что было в гражданскую и как стало в Великую Отечественную войну.

Крутой поворот в организации заготовительных работ произошел уже в первую военную осень. Он нашел отражение в постановлении СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 9 августа 1941 г. “Об отмене утративших силу постановлений по заготовкам сельскохозяйственных продуктов”, а также в практике натуральной оплаты колхозников и привлекаемых рабочих и служащих для уборки урожая зерновых, крупяных и масличных культур. в феврале-апреле 1942 г. ЦК ВКП (б) и СНК СССР приняли постановление о повышении норм обязательных поставок государству картофеля, овощей, мяса и других продуктов сельского хозяйства.²

Уже в первых числах июля 1941 г. Бурятский обком партии и облисполком наметили меры, направленные на своевременное выполнение всех обязательств перед государством. Колхозы, МТС и совхозы должны были разработать соответствующие планы с учетом изменений в рабочей силе, составить такой распорядок дня, которым предусматривалось бы длительность рабочего времени на период уборки и заготовок до 20 часов в сутки. Несмотря на острый недостаток людей, была значительно увеличена численность разного рода уполномоченных работников заготовительных организаций. Для охраны зерна создавались специальные дозоры, посты и вышки наблюдения, к этому делу подключалась милиция. Была необычно поднята персональная ответственность руководителей хозяйств. Чем труднее шли заготовки, тем чаще их невыполнение квалифицировалось как срыв прямых заданий фронта.

Но усилилась и помощь в виде направления дополнительной рабочей силы, транспорта, городского актива.

Основную форму заготовок представляли обязательные поставки колхозам зерна, картофеля, овощей, технических культур: продуктов животноводства. Вторым по значительности каналом поступлений оставалась натуральная оплата колхозов за работу МТС. Но из-за большого сокращения объема тракторных работ вплоть до конца 1943 г. происходило столь же значительное уменьшение натуроплаты. Но это сокращение во многом было покрыто таким новым источником заготовок, как регулярные сверхплановые отчисления продуктов в фонд Красной Армии и в фонд обороны. Существенно сократились поступления по линии государственных и кооперативных закупок.

Общий объем заготовок за 1940 и 1945 гг. по объективным причинам сократилось в Бурятии более чем втрое, выплаты по договорам за работу МТС – более чем в 5 раз. Последнее явилось самой глубинной причиной напряженной заготовительной обстановки в Бурятии в годы войны.

Если перед войной заготовки по линии натуроплаты в Бурятии даже несколько превышали обязательные поставки, то в 1945 г. они уступали им почти на 35%.

Резкое ухудшение механической обработки земли, как цепная реакция, повлекло столь же бедственное положение в агротехнике, перенапряжения и без того малых трудовых ресурсов деревни, усилило отрицательное воздействие погодных факторов на урожай, на состояние животноводства. Потому-то и обязательные поставки заготовок в колхозах Бурятии за 1941-1945 гг. уменьшились на 53 % при 32, 7 % по Союзу. Разница опять-таки во многом объяснялась тем, что последствия резкого сокращения механизации сельского хозяйства в наибольшей мере отразилось на многоземельных районах страны, к каким, прежде всего, относилась Бурятия.

Вывод таков: как ни низок стал сбор зерна, государственные заготовки сокращались меньшей, чем, скажем, убыль валового сбора. Чем ниже оказывался урожай, тем выше поднимался процент отчислений в счет заготовок. В критическом 1942 г. в Бурятии он достиг 53 % валового сбора против 41,9 % по СССР. При этом следует иметь в виду, что оставшаяся в распоряжении колхозов вторая часть урожая обычно сокращалась настолько, что ее едва хватало на семена, не говоря о выдаче на трудодни. Поэтому некоторое уменьшение доли заготовок в 1943 и 1945 гг. вовсе не свидетельствовало о смягчении напряженности в хлебном балансе.

Беспредел в заготовках неизбежно вел к такой, но жизненно важной жертве для крестьянской семьи, как неоднократное сокращение выдачи хлеба по трудодням. По данным годовых отчетов колхозов Бурятии в 1943 г. к выдаче колхозникам и механизаторам в среднем было определено на один трудодень 443 г. зерна против 1325 г. в 1940 г., или в 3 раза меньше.³ Но в войну и этого фактически не выдавали.

Отдельным моментом вычленим заготовки молока: самый низкий уровень производства и заготовки молока пришелся не на 1943 г., как это имело место в полеводстве, а на 1944 г. Но и в этом случае при сокращении надоя по сравнению с 1940 г. на 55,8 % заготовки молока уменьшились на 47 %. Это достигалось, с одной стороны, путем увеличения доли отчисления молока государству и, с другой, путем предельного, в сущности, до символических значений.⁵ Что касается сдачи молока из личных хозяйств колхозов, то они уже в первые годы войны достигли 16% общих заготовок молока в Бурятии. А они, кроме колхозных, включали также поступления от совхозов, единоличников, рабочих и служащих.

Сложно проходили заготовки яиц. Перед войной в Бурятии общественное птицеводство находилось в состоянии активного становления. Этому способствовал закупочный принцип заготовок яиц, подкрепленный встречной продажей дефицитных промтоваров. Однако с марта 1941 г. их заготовки были переведены на обязательные поставки. В условиях начавшейся войны это сразу повлекло резкое сокращение поголовья птицы и сдачи яиц.

С января 1941 г. по ноябрь 1944 г. поголовье птицы в Бурятии уменьшилось на 39,8 %. Из-за отсутствия фуражных кормов еще больше сократилось яйценоскость и сдача яиц. Многие колхозы стали закрывать только, что созданные птицефермы.⁶ Тем более, что с конца 1944 г. в связи с обострением мясозаготовок колхозам и индивидуальным сдатчикам было разрешено вместо мяса сдавать государству домашнюю птицу, боровую и степную дичь.

Анализ объемов и структуры заготовок мы начали с хлеба. Теперь обернемся к картофелю. При некоторой специфике здесь – те же основные тенденции. До конца войны наблюдался не только относительный, но и абсолютный прирост заготовок по сравнению с 1940 г. – сказался известный прирост посевных площадей этой культуры в первые годы войны. Но не только: росла и доля отчислений для государства при одновременном сокращении выдачи на трудодни.

Таким образом, происшедшие изменения в объеме и структуре заготовок, в сущности, мало, чем отличались от продразверстки гражданской войны, ибо, а обоих случаях в пользу государства изымалась не только максимально возможная, но, зачастую, и та часть производственного, которая должна была оставаться в деревне, хотя бы для простого воспроизводства.

Уже в 1943 г. с районов в Наркомзем республики стали поступать настойчивые просьбы партийных и советских органов о списании недоимок, о разрешении сдавать в счет зерновых недостач скот. Такие просьбы обычно удовлетворялись и в проигрыше снова оставались колхозы.

Более существенное значение приобретали усилившиеся требования местных органов о сокращении самих норм и площади обложения поставками земель, о совершенствовании метода исчисления урожайности и т.д. Еще до войны в районах Бурятии имело место превышения площади облагаемой пашни, сенокосов, выпасов из-за продолжавшегося запуска угодий. Теперь же в условиях резкого сокращения этих угодий. Теперь же в условиях резкого сокращения этих угодий, особенно пашни, вызванного невозможностью их обработки оставшейся техникой и рабочей силой, это превышение достигло огромных размеров.

Повсеместная практика искусственного завышения принимавшихся в расчет обложения поставками земель наносила колхозам огромный экономический вред, заранее обрекая их на положение безысходных недоимщиков. Такое положение было терпимо, быть может, лишь первые два, максимум три года войны, когда из колхозов изымалось практически все и независимо от “каких-то площадей”. Такова жестокая ноша войны и с ней не могли не считаться сами колхозники.

Этим, собственно, и были вызваны просьбы и предложения с мест. Они частично были удовлетворены по Бурятии, но в такой мере, которая не влияла на конечный результат заготовок, потому как реальные возможности колхозов не дотягивали не то что до погашения недоимок, но и до выполнения очередных плановых заданий.

Если списание площадей до определенного уровня зачастую и находило понимание “наверху”, то просьбы о снижении норм заготовок обычно вызывали противодействие. Первостепенное значение придавалось определению видовой урожайности зерновых по каждому хозяйству и району, так как от этого в первую очередь зависела норма их заготовок и натуроплаты с каждого гектара.

Правительство, Госплан и Наркомзаг СССР все годы войны строго следили за неукоснительным соблюдением видового принципа определения урожайности на корню. В постановлении СНК СССР от 6 декабря 1942 г. говорилось: воспретить собирать всякие данные о фактическом намолоте урожая в колхозах “как искажающие действительное положение дел с урожайностью”, и впредь пользоваться в оценке урожая только данными видовой оценки, производимой органами ЦСУ до начала уборки.

Столь строгое предписание, мотивируемое соображениями секретности и тем, что “пользование данными об “амбарном урожае” ведет к укрытию хлеба от поставок государству, расхищению и разбазариванию”, преследовало, скорее, иную цель – убрать всякие ограничения в определении объема заготовок в зависимости от фактического сбора. Особенно в тех случаях, когда хлеб вывозили, что называется “под метлу”. Неслучайно поэтому и самое время появления такого распоряжения – конец 1942 г., когда впервые за войну хлебозаготовительные трудности грозили вылиться в хлебный настоящий кризис.

О снижении норм обложения всех видов продукции полеводства и животноводства все чаще говорилось и в обращениях к правительству, местных партийных и советских органов. К 1945 г. такие просьбы шли отовсюду.

Однако верх брали прежние начала и повышения требовательность в заготовительной политики, меры административного нажима. Как и в первые годы войны понятное стремление колхозов, скажем, заготовить семена, заложить минимальный фуражный фонд, не говоря о какой-то выдаче на трудодни, все еще нередко квалифицировалось как “нежелание колхозников увеличить госпоставки, как проявление саботажа”. Подобные субъективистские толкования причин напряженности в хлебозаготовках в некоторых официальных документах того времени нашли отражение и в литературе более поздних лет, хотя и не имели ничего общего с реальной действительностью. Уже и потому, что такого рода аморальные выпады в адрес нашей деревни получили весьма достойный отпор на пленумах и конференциях многих партийных организаций Сибири, прошедших на рубеже военных и первых послевоенных лет.

Как бы заново выхваченное из барских времен унижающее слово “недоимщик” снова накрепко утвердилось в официальной документации – не только в отношении колхозов, но и индивидуальных, теперь уже наполовину вдовьих крестьянских дворов. Велась и соответствующая статистика. Было опубликовано постановление СНК СССР от 24 ноября 1942 г. “Об ответственности за невыполнение обязательных поставок сельскохозяйственных продуктов государству колхозными дворами единоличными хозяйствами”. Количество так называемых недоимщиков не составляли и сотой доли процента крестьянских дворов Сибири, а число привлеченных к суду составляло единицы. Проверки и судебные разбирательства показали, что, и эти единичные хозяйства не смогли рассчитаться с государством из-за отсутствия продуктов.

В Бурятии вначале предупреждение о недоимках было, например, вручено 734 хозяйствам: половина из них, дабы избежать санкций, погасили задолженность в десятидневный срок. Из 176 дворов, дела которых были переданы в суд, ни один не был даже оштрафован, ибо причины оказались весьма уважительными. Между тем проверявшие ревизоры Норкомзага СССР сетовали на то, что местные органы власти не привлекают неплательщиков к судебной ответственности. Да и как было их привлекать, если многим из них не оставалось ничего не только для госпоставок, но и для еды.⁷

Только эта черта возводила предел крестьянскому самопожертвованию ради сражавшихся на фронте отцов, мужей, братьев, а то и внуков.

___________________________________