Базаржапов В.Б., Бурятия

Мобилизация продовольственно-сырьевых ресурсов колхозной деревни в годы войны во многом зависела от реального состояния общественного и личного в жизни крестьянства. От того, насколько органично смогли взаимодействовать между собой оба сектора крестьянского хозяйства – общественный (колхозный) и личный (подсобный). Насколько удачно оба эти начала могли интегрироваться (мириться) с третьим – с предельно возросшим государственным внедрением в колхозную жизнь.

В годы войны сложилась очень четкое разделение функций общественного (почти государственного) и личного хозяйства. Продукция первого почти бесплатно шла государству, тогда как произведенное в подсобном хозяйстве из дополнительного превращалось в основной источник собственного продовольственного обеспечения.

Война не внесла существенных изменений в численный состав колхозов Бурятии. В 1940 г. на конец года в республике насчитывалось 525 колхозов, в 1945 г. соответственно 429. Их количество к 1945 г. составило 81,7 % от предвоенного уровня.¹ За все годы войны не было ни одного случая роспуска колхозов. За долгие годы изучения самых различных документов нам довелось обнаружить каких-либо официальных материалов, свидетельствовавших о выходе крестьянских семей из колхоза. Такая мера применялась лишь как наказание за недобросовестный труд, но и она использовалась в единичных случаях и на короткий срок.

Некоторая подвижка в численности колхозов была вызвана укрупнениями небольших хозяйств близлежащих деревень с поредевшими крестьянскими дворами.

Небывалое сокращение трудоспособного населения, скудость материально-технических средств неизбежно вели к ослаблению общественного хозяйства колхозов. Лишь немногие сельхозартели сумели удержать, тем более превзойти отдельные довоенные показатели. Уменьшились делимые и неделимые фонды. Бедственное положение колхозов, низкая оплата трудодня, острый дефицит продовольствия усилили опасность покушений на колхозную собственность со стороны всякого рода организаций, управленческих служб, частных лиц. Так, например, один лишь колхоз “Улан-Эрхирик” Заиграевского района в 1943/44 гг. при 1299 гектаров собственных посевов вынужден был отдать под подсобные хозяйства различных организаций 450 гектаров своей земли.

В артели им. Кирова Хоринского района межрайонная база облпотребсоюза “в обмен” за 2 седла, 20 комплектов сбруи, 2 кг баббита и 100 кг автола прирезала себе 40 гектаров колхозной земли. Аналогичные, в сущности, грабительские операции проделывались в других районах Бурятии. За подобные “промышленные услуги” в подсобные хозяйства и на продовольственные нужды забирали колхозный скот.

Подобное, конечно, ничего общего не имело с теми эквивалентами меновыми сделками, которые осуществлялись на нормально-меновой основе.

Взаимовыгодный обмен охватывал весь спектр промышленно-бытовых изделий. В той конкретной ситуации это было естественно и разумно. Но, к сожалению, даже в одних и тех же хозяйствах с подобным товарообменом соседствовали и названные выше “сделки” под диктат. И, что еще хуже, так это то, что правовые органы не только принудительные, но целесообразные сделки обычно без особого разбора однозначно квалифицировали как незаконные. Любые обменные операции “обзывались” не иначе, как “разбазариванием колхозного имущества”.

Было ясно, что не от хорошей жизни шли колхозы на интенсивный товарообмен, тем более, что он не усугублял их хозяйственное состояние, а наоборот, поддерживал хоть на каком-то уровне. Это была, конечно, искаженная, как и ныне, форма товарно-рыночных отношений, ибо, в конечном счете, она опять-таки и зачастую служила максимальным безвозмездным колхозным поставкам и государству.

Максимализм изъятий был равнозначен почти полному отчуждению произведенного в колхозах продукта. При этом особенно страдали еще недавно передовые хозяйства – ради выполнения порайонных разверсток они брали на себя и бремя отстающих. В Бурятии дело доходило не только до полного изъятия всего собранного хлеба, но и семян, не говоря уж о фуражном фонде. После 1943 г. колхозы Бурятии сумели сохранить лишь 61 % семян зерновых.

Вопрос: а где изыскивало зерно государство при том острейшем, казалось бы, его дефиците и на самих государственных складах? Изучение ранее недоступных документов вносит ясность в наше прежнее представление. К окончанию войны на заготовительных пунктах Наркомзага СССР, оказывается, скопилось большое количество невостребованного зерна, которое подвергалось гниению. Только на складах Заготзерно значилось более 200 тыс.т. “гревшегося” хлеба, часть которого пришла в негодность.

Это была уже не цена войны, а следствие бездумной вседозволенности и спекуляции на крестьянской готовности к максимальным пожертвованиям. Из месяца в месяц ослабевало общественное хозяйство колхозов, росла задолженность по непосильным поставкам, сводилась к минимуму способность коллективного производства влиять на личную материальную жизнь крестьян. Общественное хозяйство колхозов с жертвенной результативностью исполняло свои общественные функции. Казалось всего – не только их материального достояния, а еще невосполнимого и ценного – людей, лучших квалифицированных кадров.

С большим опозданием это постепенно начало осознаваться на всех уровнях руководства. В записке на имя А.А. Андреева в июле 1943 г. заместитель заведующего сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП (б) Ицков писал: “Сельхозотдел считает необходимым прекратить мобилизации колхозников для работы в промышленности, транспорте и строительстве из колхозов, где на трудоспособного колхозника приходится свыше 6 гектаров посева. Необходимо также вернуть для работы в сельском хозяйстве агрономов, зоотехников, ветврачей, комбайнеров, трактористов, бригадиров тракторных отрядов, механиков МТС и председателей колхозов, мобилизованных военкоматами в промышленность из числа негодных к строевой службе, но годных к физическому труду”.

Однако частичное бронирование сельского населения и специалистов стало выборочно применяться лишь на заключительном этапе войны.

Ослабление колхозов в связи с их предельным огосударствлением объективно усиливало тенденцию отчуждения крестьянства от общественного производства. Но субъективно на прямом отношении колхозников к коллективному труду эта тенденция не имела очевидного проявления до самого заключительного этапа войны. Равно как и, наоборот, с переходом к миру, словно наверстывая отодвинутое общими заботами о судьбе Отечества, она повсюду стала брать свое.

Здесь нет ничего парадоксального. И не только ввиду общей терпеливой сознательности крестьянства и иллюзорности его надежд на временность почти полного отчуждения всего колхозного. В тяжелейших условиях войны, когда судьбоносная задача выживания зримо замкнулась на каждой крестьянской семье, реальное значение этого “колхозного” для любого крестьянина расширилось неизмеримо. Особенно в прямой и еще большей зависимости отсталый по тем понятиям крестьянин дорожил колхозом, ибо от этого зависели и размер его приусадебного участка, и возможность пользования для личных нужд колхозной лошадью, транспортными средствами, и правом на заготовку кормов для собственного подворья, и многое другое, Все личное благополучие во многом определялось отношением к колхозу. Причем и в той обычной практике, когда почти вся продукция общественного хозяйства безвозмездно поступала в распоряжение государства. Активное участие в общественных делах прежде всего позволяло быть уверенным в пользовании личным земельным участком, ставшим основным источником существования. С довоенных лет государство строго следило за тем, чтобы индивидуальное колхозное землепользование не превышало установленным норм.

В военные годы, особенно в первые, руководство колхозов и местные органы власти обычно не позволяли крестьянам увеличивать свои наделы, и даже незначительная их прирезка квалифицировалась как “разбазаривание колхозных земель”. Тем более, что всюду форсированно расширялись общественные запашки”.

Однако затем, когда освоенные общественные площади оказались колхозам не под силу, на местах и даже в центре уже с пониманием воспринималось усилившееся стремление крестьян к расширению индивидуального землепользования.

В Курумканском районе Бурятии, где возникла реальная опасность голода, производилась дополнительная нарезка личных участков для крестьянских семей в колхозных полях.² И то резонно воспринималось как поощрение за активное участие в общественном хозяйстве.

Республиканское начальство чаще районного противилось подобным “злоупотреблениям”, а то и вставало на путь доносительства по инстанции, как поступили, например, в 1944 г. УНКВД по Бурят-Монгольской, сообщавшее о разбазаривании, о разбазаривании колхозных земель – соответственно в Нарком внутренних дел и в отдел сельского хозяйства ЦК ВКП (б). При этом весьма примечательно, что даже в ЦК это донесение было встречено с благосклонностью к действиям колхозников.

Нам известно о самодеятельных формах помощи фронту, о многообразии добровольных пожертвований из личных хозяйств колхозников. Но был еще один весомый канал вклада личного подворья в оборону Родины – натуральные налоговые отчисления и денежные платежи. Ввиду того, что материальное положение самих крестьян стало основываться преимущественно на доходах личного хозяйства, государство не только не увеличило, но даже уменьшило натуральные налоги на продукцию животноводства и приусадебных участков. Об этом свидетельствует почти двукратное снижение денежного дохода от личного хозяйства колхозников Бурятии за сданную по поставкам продукцию.

Но это почти не компенсировало крестьянских потерь в связи с резким падением стоимости трудодня, а сдаваемая ими натуральная продукция представляла дополнительное бремя для крестьянской семьи. Более ощутимой оказалась сдача молока – до 300 литров в год от коровы. Несколько легче давалось сдача яиц, шерсти, картошки. Последняя чаще поступала заготовителями централизованно - в зачет недовыплаты на трудодни. Такой способ расчета по личным налоговым обязательствам иногда применялся и по другим видам продукции, особенно овощей. Бывало и так, что часть натуральных взносов брали на себя сами колхозы.

Внешне еще проще обстояло с расчетами по денежным платежам. Не повысив продовольственное обложение подсобного хозяйства, государство не встало на путь ограничения крестьян в реализации части их продукции через рынок. В результате огромного дефицита и многократного повышения их рыночных цен колхознику было достаточно продать лишь небольшое количество картофеля, молока или мяса, чтобы погасить денежные налоги. Если городское население могло реализовать свою зарплату при отоваривании карточек, то сельское население, наоборот, располагало значительной денежной наличностью, ибо, как правило, вовсе не имело возможности пользоваться централизованным снабжением.

Государство настойчиво добивалось смягчения несоответствия на путях стабилизации денежного обращения и корректив налоговой политики. В начале войны была введена 100-процентная надбавка к подоходному и сельскохозяйственным налогам. Повышения спроса на деньги способствовал введенный в декабрь 1941 г. военный налог³. В связи с этим была отменена 100-процентная надбавка. Главной особенностью военного налога был подушный принцип его построения, а отличие от прежних обложений с колхозного двора.

Военный налог имел такую особенность: его размеры увеличились на 50 % для граждан, которые по возрасту подлежали мобилизации в армию, но по тем или иным причинам не были призваны. Вместе с этим на селе твердые ставки налога дифференцировались не в отношении отдельных плательщиков, а по республикам, областям, районам даже отдельным селениям в зависимости от размеров доходов колхозного двора данной местности в связи с различным уровнем ценна сельхозпродукты и пр. в итоге увеличилась и сумма налогового взноса. В целом военный налог составлял более половины всех налоговых поступлений⁴.

Существенные изменения были внесены и в действовавшие с довоенного времени налоги. В несколько раз были повышены нормы доходности по сельскохозяйственному налогу. В результате роста цен они сильно отстали то фактически получаемых колхозниками денежных доходов. В среднем по стране этот доход превысил действовавшие в 1942 г. нормы доходности в 7-10 раз. (В Бурятии эти сравнения были близки к среднесоюзным). В связи с этим 2 июля 1943 г. прежние нормы доходности были увеличены 3-4 раза. Тогда же были введены и новые условия дифференциации средних норм доходности по республикам и областям в зависимости от военной конъюнктуры, условий реализации продукции и т. п. Но и в этом случае размер облагаемой сельскохозяйственным налогам части дохода оставался в несколько раз меньше фактического.

В итоге общие денежные взносы составляли сравнительно небольшую, а главное, невысокого стоимостного достоинства сумму. И еще: с введением военного налога и пересмотром норм доходности по сельхозналогу был отменен сельский культсбор как вид самостоятельного налогового платежа. Превратившийся, в сущности, в излишний придаток к сельхозналогу, он был упразднен в начале 1943 г⁵.

В этом – не последняя из причин того, что крестьянство всю войну исправно выполняло свои налоговые обязательства, о чем в какой-то мере свидетельствует мизерное количество недоимщиков. Среди колхозников Бурятии общее количество недоимщиков не составляло и сотой доли процента. То же подтверждает и незначительное число жалоб по поводу налогообложения. Так, в первой половине 1942 г. в Наркомфин СССР из Бурятии их поступило единицы. Колхозница Е.Т. Степанова из Бичурского района жаловалась, например, на то, что помимо нее к этому новому платежу были привлечены и ее неработоспособные родители⁶. На другие налоги жалобы вовсе отсутствовали.

Отсутствие жалоб, разумеется, весьма относительный показатель налогового благополучия на селе, тем более, что в основном они разрешались или просто оседали на месте. Относителен и вывод о невысоком и довольно гибком налоговом обложении личного хозяйства крестьян, ибо всю налоговую политику, в том числе резко усиленный и без того сильный надзор в деревне, можно оценивать лишь в единой связке с общественным, в сущности, огосударствленным колхозным производством. А оно, как мы уже заметили, на 9/10 представляло предмет суммарного сельского налога. Только в подсобном, ставшем основным для существования крестьян, хозяйстве, приходилось сохранить вполне естественную пропорцию налога и дохода. Для контрастности назовем ее несколько условно, но близкой существенной истине – 1: 9.

А в целом же, если брать в расчет оба сектора крестьянского хозяйства, суммарная пирамида их налогового “благополучия” была опрокинута верхом вниз. Возможно, что какое-то время в условиях общего критического положения страны, в которое она безальтернативна была поставлена войной, иначе и не могло быть. И если опрокинутая пирамида на какое-то время оказалась парадоксально устойчивой, то лишь потому, что она получила пусть краткосрочные, но мощные социальные “растяжки”.

Этим растяжками и выступил феноменальный крестьянский патриотизм, его с толь же великая жертвенность. Она имела свой рубикон, переступать который всегда рискованно. Это и учитывалось в налоговой и иной политике по отношению к подсобному крестьянскому хозяйству, ставшему гарантией, своего рода страховым полисом для суженного колхозно-государственного производства.

_____________________________________